Приятно, когда каналы создаются не только под личный ньюсфид автора, но ещё и из специального исследовательского интереса. Недавно вот Иван Белецкий из группы Dvanov, видимая активность которого сейчас в не меньшей степени сводится к комментированию происходящих на местной музыкальной сцене процессов и всяческого рода журнализмам, завёл канал @utopia_music, сделанный под заметки на полях параллельно с писанием книги об утопии и ностальгии в современной поп-музыке. А на днях порадовал ещё один человек, за деятельностью которого послеживаю: основатель ныне покойного новосибирского магазина книг о музыке «Нет Not» Александр Морсин обзавёлся каналом @gorbyrock, в котором продолжает деятельность, начатую лонгридами для разных изданий — а именно ревизию такого описанного вдоль и поперёк по горячим следам, но всё ещё не отрефлексированного с перспективы явления, как позднесоветский рок.

Морсин сейчас пишет книгу о тех нескольких годах (в основном выпавших на перестройку), когда главные здешние рок-герои пытались выйти на западный рынок и в разной степени сделали это безуспешно: у кого-то, как у БГ, конец надежд происходил стремительно, чья-то коммерческая смерть была медленным болезненным угасанием, как у «Парка Горького» — в итоге более-менее все известные нам попытки закончились с коммерческой и личной точек зрения разочарованием. Кажется даже, что разгадка этого провала дело двухминутное — да, была некая утопическая фантазия, рок на русском и породившая (сам Морсин удачно описывает контекст в посте-преамбуле), но интерес к выходу на западные рынки был пробуждён совсем не изнутри, а внешними обстоятельствами: «снизу», значится, Джоанна Стингрей и через неё аппаратура, каналы выхода за рубеж и прочие флаги в руки, «сверху» — гласность и эластичность, санкция на выбивание всего, что вздумается, только бери себе и выбивай — чтобы сложить из этого экстракта возможностей хоть сколько-нибудь внятную идеологию, нужно было бы, наверное, другое время и другие люди, хотя даже и это сомнительно. В случае с роком перестройки коллективное столкновение русского человека с западом вылилось в очередное дословное осуществление поговорки «я ему про Фому, а он мне про Ерёму», слишком уж разные столкнулись миры: предводителю мыслившего скорее категориями редких пластов с нью-вейвом «Аквариума» в продюсеры достались плоские стадионные умы со столь же плоскими решениями вроде человека из Eurythmics, Мамонову — монолитизирующий ситуативность в закономерность Ино; даже Василий Шумов, поднаторевший по большей части в обратных операциях, закономерно поднаторел в методах укрощения и воплощения «Звуков Му» как-то получше британского мечтателя.

Логично, кстати, что именно эмиграция Шумова продлилась, пожалуй, дольше, чем у остальных — и занятно, что вылилась она в спонтанную попытку проникновения в другую культуру теми же связями (переезд был вызван шумовской женитьбой на сестре Стингрей), но куда более основательными и не имеющими ничего общего с воннаби-звёздностью Кинчева или Гребенщикова методами: шумовские потуги интернационализировать своё творчество, конечно, были единичными и несистемными, оно так и осталось по большей части предназначенным для потребления не внутреннего даже, а потребления преимущественно самим автором — но, с другой стороны, вышло всё равно нечто большее, чем просто туристическая поездка с целью других посмотреть и себе показать. В общем, предостаточно есть материала для рефлексии на этой почве, главное не увлекаться: история никогда не упускает шанса обмануть своих творцов, и всякий лукбэк — если он, конечно, не критический, а компульсивно-созерцательный — рискует обернуться неминуемым усыханием создателя.

И всё же от взгляда назад не удержаться: сегодня исполнилось 35 лет нижегородской группе «Хроноп» — моему любимому с недавних пор гилти плеже (пост)советского рока. Их статные первые альбомы звучат как King Crimson эпохи Discipline, скрещенный с надрывным неоромантизмом — их последние звучат как прямолинейная и жалобная попытка создать «Наше радио» здорового человека методами «Нашего радио» человека нездорового, то бишь того, что, собственно, сейчас и есть; вполне возможно, что дело в уже неработающем местоимении множественного числа — на третьем десятке существования «Хроноп» стал коллективом одного лица, Вадима Демидова, справедливо, наверное, полагающего, что раз уж база почитателей складывается из тех, кому нравятся тексты, то на них упор лучше всего и делать. Недурная аранжировка и у «Хронопа» раннего чувствуется скорее делом побочным — главной же видится романтическая попытка воплотить в текстах запах страсти, усиливающейся при наличии внешнего препятствия: в гламурной роскоши нулевых из этой попытки логичным образом выходил бульварный роман, а вот от первых двух больших альбомов группы, записанных в самом начале девяностых, веет скорее декорациями позднесоветских домашних библиотек переводной литературы; кому-то такое тоже так себе, но не знаю — я вырос старым и от так называемой молодёжной музыки всегда плевался, даже жалею теперь, что лет в 15 этих двух пластинок с их литературно-выразительным сплетением земли, любви и почвы в моей жизни не оказалось: задним числом раннехроноповский тин спирит чувствуется весьма пронзительным и близким.

Ну и подытожим на высокой ноте. В паблике «Нежный лосось» сегодня выложили юбилейную ремастер-версию альбома одной из ипостасей владимирской формации «Братья Шимпанзе» под названием «Итька Йоц»; с печалью можно констатировать, что в подновлённом звуке и переиначенном треклисте шизовывернутые перепевки песен «Кино» растеряли существенную часть своей шизовывернутости — поэтому предлагаю обратиться к их версии многолетней давности, выложенной на Youtube Артёмом Макарским. Ни описание, ни панибратство пусть вас не отпугивают — за любовью к хулиганству здесь сквозит своеобразная любовь если не впрямую к Виктору Робертовичу (боже упаси!), то совершенно точно к песням, им сделанным, да и вообще к музыке как таковой: раз уж фанатский сборник самих «БШ» носил амбициозное название «История рока», эти сорок минут интерпретаций раннего «Кино» от их проекта-ответвления стоило бы окрестить кратчайшей историей аутсайдерской звукозаписи; не упуская случая напоследок повосторгаться калейдоскопом здешних стилистик и методик, охватывающих если не все мыслимые, то численно внушительные подпольные поползновения от чоп-энд-скрюд до принойзованного блатняка, умолкаю и передаю, что называется, слово авторам.

https://www.youtube.com/watch?v=E7Ld6PtGdUc

Сегодня сорок лет как на перегоне между станциями «Боуи» и «Нью-вейв» один из пассажиров принял решение покинуть вагон.

Затянувшаяся мировая тризна по этому поводу, кажется, подходит к концу — по крайней мере, можно продолжать говорить о Йене Кёртисе без придыхания, без боготворения, без желания воротить нос от бесконечного «волнистого» мерча. Но всё равно отделить дух музыки от духа трагедии едва ли теперь получится: для истории JD, а затем и New Order, фатальной оказалась зыбкость коллективной машинерии — вымуштрованные отмороженным продюсером Мартином Хэннетом, музыканты, кажется, так и не очнулись от сеансов его гипноза: в случае с Самнером и компанией метод выцеживания из тупых людей тупо шедевров сработал так, что без Хэннета у них это получалось на автомате ещё лет десять — а вот в поющем романтике слишком сильна была семён-надсоновская ранимость, чтобы этим коучерским чарам поддаться. Потому и выдался лишь краткий, но яркий период их синергии — спасибо судьбе и на этом.

Безмерной любви к альбому Unknown Pleasures я никогда не испытывал, симпатии к альбому Closer никоим образом не убавилось — в основном из-за печальной драматургической оправданности, хотя и оправданность эта сродни оправданности советского автопрома: раскурочь, и увидишь лишь запчасти из брака и мрака, а вместе вроде что-то и собралось. Поэтому на руинах Closer копаться скучновато, да и материала для анализа слишком мало — но есть подозрения, что в студии выявился далеко не весь потенциал этой конструкции; подогреваются они, к примеру, этим исполнением песни The Eternal в Престоне аккурат перед записью альбома: вместо узнаваемого клавишного перебора из итоговой версии здесь восемь минут сплошного синтезаторного гула, и посреди лишь ненадолго возникает заупокойный кёртисовский текст.

https://www.youtube.com/watch?v=wAMf5ybfiZE

Концерты жаль — зато пандемия, кажется, потакает важным археологическим раскопкам. 7 августа лейбл Secretly Canadian выпускает посмертный альбом американского сонграйтера Джейсона Молины, записанный двенадцать лет назад в городе Лондоне; называется Eight Gates, уже и первая песня есть, с несколько непривычными в контексте прижизненных творений певца трип-хоповыми барабанами из самоиграйки — но голос этот жалостный хоть чем подзвучивай, выходит всё равно величественно и узнаваемо.

https://www.youtube.com/watch?v=xZLrnk0h8nE

Вообще-то не очень люблю репосты за то, что иногда читатели берут и путают написанное тобой с чужим — я вот, к примеру, не слышал ни одной песни группы The 1975 и дай-то б-г нескоро услышу! — поэтому вдогонку кидаю пару заметок о прочитанном и услышанном уже от себя.

1. Дочитал книгу «Как работает музыка» — полумемуары, полуаналитику фронтмена Talking Heads Дэвида Бирна. Курьёзно и грустно, что издали в России её сильно позже книги того же автора об опыте передвижения на велосипедах — и это тот случай, когда поздно совсем не значит лучше, чем никогда. За последние годы на русский как раз напереводили книг, в которых уже есть достаточно информативные размышления на темы, о которых тут пытается говорить Бирн: в попытках краткого пересказа истории музыки как ритуала он перекликается с «Абсолютной музыкой» Бондса, более подробным, пусть даже и требующим разборчивого чтения трудом в ту же сторону; про CBGB и нью-йоркскую движуху автор тоже ничего нового не рассказывает (у жившей неподалёку с ним Патти Смит вышло куда фактурней), а про агонию рекорд-индустрии уже исчерпывающе поведал Стивен Уитт. В таких условиях надежда только на самого рассказчика, и в этом компоненте Бирн пусть и вяловат, зато открыт и честен — хотя его запала на всю книгу явно не хватает; как частный взгляд артиста на природу творчества книга в некотором смысле занятная — но на название-обманку клевать точно не стоит: перед нами, скорее, ответ на вопрос, как работает музыка отдельно взятого Дэвида Бирна по мнению самого Дэвида Бирна.

2. Юрий Геннадьевич Сапрыкин ветеранским фальстартом выпулил текст на 60-летие со дня рождения Башлачёва аж за пять дней до самой даты; насколько красивое, настолько же и повисающее в воздухе, по-моему, эссе: христианская метафора зерна, которому изначально суждено сгинуть ради общественной пользы, становится заманчивым и удобным предлогом отвергнуть разговор о покойном как о личности, а не как о безымянном практически носителе коллективного бессознательного («простой веселый малый, шебутной», тараторкой ограничивается Ю. Г.). Видеоинтервью двухлетней давности того же Сапрыкина с башлачёвским приятелем Леонидом Парфёновым вышло в этом смысле куда более душеполезным; с развёрнутым ответом надеюсь подкатить ближе к дате — тоже много переслушиваю Башлачёва сейчас.

3. Любимая наша ярославская группа «Пыль» сегодня выпустила альбом, который был в работе целых три года. Но лучше бы, конечно, три года в работе был пресс-релиз: всё-таки когда альбом «раскрывается как бутон цветка, рождая калейдоскопы запахов и ощущений», это видится скорее угрозой, чем завлекаловом. В общем, если б не это обстоятельство и не часть текстов песен, нечего было бы извиняющимся тоном добавлять — а так вышел добротный ламповый постпанк, стилистически схожий с которым звук у нас в стране выдают сейчас, на мой взгляд, разве что подписанты питерского лейбла RAW POP SYNDICATE («Пыль», впрочем, который год существует сама по себе, к сожалению или к счастью). Колеблющимся посоветую завязывать знакомство с первых двух песен и трека номер восемь: последний, стартуя закосом под The Strokes, становится внезапным закосом под раннее «Кино»; аж всерьёз задумываешься, мог бы спеть такое Виктор Робертович Цой, застань он при жизни Джулиана Касабланкаса. Хотя от большинства песен отсюда и вполне себе живой Васильев из «Сплина», пожалуй, бы не отказался — а это уже звоночек куда более тревожный.

Сегодня, в одну дату с Диланом и Бродским, свой день рождения мог бы праздновать Терри Калье — человек с редко наличествующими одновременно репутациями фолк-гитариста и соул-певца, извилистой биографией и двумя выдающимися (но, к счастью, не единственными в принципе) альбомами, записанными в течение одного года. В адрес этих записей даже стыдно как-то говорить размашистыми эпитетами: с одной стороны, они действительно этого достойны, с другой — сам автор в своих песнях спокойно обходился без патетики.

Знаю людей с противоположным моему мнением, но из Occasional Rain и What Color Is Love не колеблясь выбираю второй. В этом альбоме уже больше соула, чем фолка, что вроде бы загоняет исполнителя в более рациональные (естественно, «рациональны» они лишь в гниловатой оптике расовой сегрегации) жанровые рамки — но и от этого капкана Терри увиливает весьма ловко: в заглавной вещи с размашистой аранжировкой на раз-два сдаёт крунерскую норму, а в двух длинных композициях между ней удачно заходит на поле, уже вспаханное за пару лет до этого Ником Дрейком и Вэном Моррисоном. Хотя природа вокальной экспрессии Калье, конечно же, совсем другая, чем у печального рыцаря образца Five Leaves Left или белого кривляки образца Astral Weeks. Голосом Терри говорит душа, не отворённая нараспашку, а предъявленная слушателю как пропуск; умудрённая, но не мудрствующая — и даже слова «куда ты пойдёшь, когда начнётся шторм» он гипнотически пропевает не нагнетая, а в каком-то штатном режиме бывалого морского волка. В общем, парень с этой записи действительно был из тех — но не тех, кто любит жизнь, а, скорее, принимает её как есть, со всеми печалями и неизбежностями. Да и другим советует.

Лучшие попытки спеть (да и вообще заговорить) о России неслучайно балансируют между чувством гордости и чувством вины; живя здесь, и того и другого есть поводы испытывать с достатком — только вот в пропорциях чаще всего происходит перекос в ту или иную сторону. У Башлачёва, которому сегодня могло бы стукнуть 60, соблюсти баланс получилось, кажется, максимально возможным образом. Он сумел резюмировать тот ужас бытия, при котором очевидные вроде термины символического обмена совершенно не работают: хотел в Алма-Ату — приехал в Воркуту; протягиваешь руку, но только чтобы пожать кулак. И это, конечно, высказывание не столько об искривлении реальности в отдельно взятой стране — сколько о природе подобных парадоксов мироздания в принципе, рассматриваемой на частном примере советской антиутопии. В этом смысле многие его песни, конечно, ничуть не менее «вселенские», чем «русские» — они способны сообщить о потёмках даже не отдельно взятого народа, а человеческой души как таковой с известной поправкой на местность.

Вывод этот, возможно, спорный — но бесспорной была та прямолинейная амбивалентность, с которой Башлачёв отвечал на сбивающий с толку абсурд. Он пел свои исповеди с той усмешкой на устах, что сродни жуткой оптической иллюзии: когда непонятно, то ли это действительно смех, то ли человека эдак перекосило — а голова поднимается высоко лишь для того, чтобы оторваться от тела и шандарахнуться оземь под рубилом палача; ну, или (в лучшем случае) оказаться в фатальной власти какого-нибудь манипулятора-гипнотизёра, как в тексте «Грибоедовского вальса». В общем, не песни, а вся жизнь человеческая перед глазами. Такое соотношение количества слов и вмещённых в них настроений внушает и пугает до сих пор, отталкивая на второй план (особенно сильно это смогли ощутить на себе лицезревшие концерты Башлачёва современники, о чём уже многажды поведано) и своеобразно-невнятную игру на гитаре, и внешнюю неказистость — сложно не быть сбитым с толку таким сплошным и мощным потоком в режиме «вынь да положь», в котором и меткие обобщения, и репортажно описанный быт ухвачены с дотошностью чистосердечного признания — даже в самых нежных вроде бы песнях не утаивается шила, да и пугающе-потребительского отношения к женщине, позволившей герою разделить с ней ложе («И вот тогда я кой-чего пойму // И кой о чём серьезно пожалею // И я тебя покрепче обниму // И буду греть тебя, пока не отогрею»; само собой, это вот «греть» произносится здесь без всякой жалости). Учитывая, что Башлачёв через частное выпевал коллективное, лишним будет выдвигать ему за это счёты личные — обойдясь без отнекиваний, мол, «не мы такие, жизнь такая», ему хватило духу в этих своих шести десятках песен рассказать, что и мы такие, и жизнь. Правда, что с этим делать, по-прежнему решительно непонятно.

Говорят, ровно 45 лет назад группа Talking Heads впервые вышла на сцену; хороший повод вспомнить их лучший, как мне кажется, период. После Remain in Light у Дэвида Бирна и компании ещё не кончится запал, но уже пойдёт поворот с головой в сценическое действо — а пока группа и роскошная куча-мала приглашённых ею музыкантов куражится, о внешней стороне события особо не думая.

Бирн пишет, что перед записью альбома активно смотрел передачи телепроповедников, пытаясь перенять у них интонацию — и, судя по всему, вызволить источник влияния из плена контекста у него получилось филигранно. В Born Under Punches нет никакой надежды на спасение, лучше всего она поддаётся интерпретации именно как песня о безысходном круговороте: рука дающего может только стращать, даже не делая попыток усыпить обещанием лучшей жизни, а гимноподобная фраза «all I want is to breathe» звучит не более чем строчкой для хора из трагедии с предначертанным финалом. После такого остаётся лишь выход один, описанный классиком («Я хотел петь. Я не знаю, при чём здесь законы войны») и наглядно показанный в этих восьми минутах выступления.

And the heat goes on.

https://www.youtube.com/watch?v=YO7N2tFb0X8

Неделю назад после долгого затишья возобновил работу русскоязычный сайт о музыке Underrated. Само понятие «музыкальный сайт» уже звучит в нынешнее время устаревшим — но дело здесь, думаю, не в формате, а в дефиците игроков на этом поле, запрос-то никуда не делся; Underrated — конечно, никакой не русский The Wire или FACT (тем более о местной музыке редакция, как я понимаю, и не пишет: их деятельность скорее про агрегацию новостей из англоязычных источников, традиционно считающихся продвинутыми), но приятно видеть сайт, столь далёкий в своей повестке от пережёвывания старых поп-музыкальных травм: за неделю всего по одной новости о Пи Джей Харви и Тае Сигалле, остальные — про переиздания работ японского медиафутуриста, альбома арабской певицы Файруз и много чего посвежее; в общем, крепкий такой мультижанровый и мультикультурный ньюсфид.

Вот новость, в которой о возвращении сайта рассказывается; прямо сейчас Underrated ещё и ищет авторов, так что пишите им. И подписывайтесь на вк или телеграм, в последнем совсем какое-то постыдное количество подписчиков сейчас.

А вот что из нового отслушал я сам.

Yan Fisher & His Imaginary Band — Музей русской тоски. Петербургский инди-фолк, о котором трудно сказать что-нибудь внятное на доступных примерах, но это и к лучшему. Песни исполнителя с названиями «Глен Хансард» (на прошлом альбоме) или «Дэвид Боуи» вроде бы должны говорить что-то о референсах, но говорят разве что о градациях; трек с названием про Боуи длится всего 33 секунды: ну и действительно, Боуи здесь совсем капельку, Хансарда побольше, да и вообще всего у Яна Фишера понемногу — но в сумме чувствуется ориентация не на имена, а на чистоту жанра (то бишь того самого инди-фолка, каким его понимали в нулевые). И эта приверженность в условиях всеобщей помешанности на неймдроппинге слегка к себе располагает. Streaming

Союз озверелых — Способ организации. Узнал об этом проекте из составленного Сергеем Мезеновым списка альбомов мая для сайта Makers of Siberia; список обширен и даже кое в чём по содержанию хорош — и «СО», мне кажется, лучший оттуда образец. Егор Летов как ориентир — не новость и не сюрприз, но редко кому удаётся взять у него только напор и лужёную глотку, оставив в стороне остальные составляющие. У «Озверелых» слова растворяются в шумнейшем диджитал-хардкоре и менее важны, важнее эссенция знакомого воя, рискующего превратиться в без пяти минут безличный. Конечно же, ни фига он не превратится, и в этом смысле малый хронометраж записи (20 минут, четыре трека не считая интермедии) играет ей на руку. Bandcamp

Алексей Кыштымов — Скрытникам и лешим. Хедлайнер тульского КРОТФЕСТа возвращается к звучанию ранних работ своего проекта «Боровик Ералаш»: под гальванизированный и утрамбованный в гипнотические сэмплы саунд народных инструментов Алексей напевает собиравшиеся годами тексты старых заговоров; последнее обстоятельство — в музыке автора нечто новое, как и сам результат, в котором местами случается выход на уровень Coil лучших лет. На концертах эти треки игрались как некий «расслабон» между диковатым песенным грайм-навалом; скоро под псевдонимом Лёша Омский на слушателя обрушится и он — и от сложившейся дилогии мало не покажется никому. VK/Mediafire

Пару дней назад выдался повод вспомнить о песенном творчестве новосибирского звукооператора Николая Каткова — и заодно оказалось, что на этой неделе он справил семидесятилетний юбилей.

Долгое время единственным источником (скудной, надо сказать) информации о Каткове была глава в кушнировских «Ста магнитоальбомах советского рока» — но относительно недавно лейбл «Выргород» издал сборник его сольных экспериментов и коллабораций с Дмитрием Селивановым («Промышленная Архитектура»). «ПА» в чистом виде были явлением жутковатым — если существовавший в те же годы примерно в той же тусовке Летов всё-таки грезил эскапизмом и утопией как альтернативными способами выхода, то Селиванов со сквозными idées fixes вроде войны в Афганистане действовал натурально в духе «иди и смотри». Николаю Павловичу в совместном с ним творчестве удавалось это иронически разбавить, в результате чего их опусы похожи на промежуточную стадию между «ДК» и «Коммунизмом» — и всё же в историю вошло не это, а один из немногих катковских выходов в одного, где в качестве подложки используется Computer Love группы Kraftwerk, а в качестве текста — шуточный манифест героя эпохи, наступившей вслед за мезозоем и кайнозоем. Правда, в нынешнее лихое время, когда вместе с людьми наружу вылезают их тараканы, от такого тоже скорее невесело.

https://www.youtube.com/watch?v=iyIMVzhgzpg

78 лет назад родился Пол Маккартни — человек, с которого в 2006-м и началось моё увлечение музыкой в каких-то сознательных формах. Через два дня после того, когда сэру Полу, как и было предсказано им самим в битловской песне, стукнуло наконец sixty-four, родители дали мне рублей, что ли, двести, и я купил на них в пиратском ларьке два диска с его сольной дискографией в эмпетри. Обрывалась она, по-моему, на восемьдесят девятом году; не помню, как развивались события дальше — если не путаю, альбомы из девяностых пришлось ещё докупать по осени — но любовь к запойным погружениям в масштабные творческие наследия пошла именно из того летнего вечера у прилавка.

Маккартни среди битлов с ходу самым интровертом не назовёшь — но по факту он единственный сумел обойтись в одиночном плавании малой кровью, без каких-то совсем уж безрассудных метаний: записал первый сольник на самоизоляции, да так в эскапистском успокоительном режиме и остался. Ну да, Пола долго обвиняли в распаде группы; ну да, он слишком часто не самым удачным образом распоряжался своим сочинительским талантом — и в то же время к моменту смерти Леннона, когда ещё было актуально полноценное соревнование с экс-бэндмейтами, успел записать два альбома, про которые можно говорить без каких-либо запинок и поправок (до сих пор неохотно признаваемый величиной McCartney II и, пожалуй, Band on the Run). Дальнейшее не назовёшь почиванием на лаврах, тут скорее другое: нечего стало терять (даже нелепая продажа прав на битловские сочинения Майклу Джексону нанесла Маккартни ущерб в большей степени моральный, чем материальный), но нечего и приобретать. Человек в песнях с Четвёркой регулярно воспевал пасторальный покой, он его получил: счастливый тридцатилетний брак, воспоминаний о котором хватает, чтобы вести по жизни и после утраты супруги; признание живым классиком уже по факту самого наличия в живых; слишком нехилый вагон хороших песен и задатки, которые сильно нужно было бы постараться с концами закопать — Пол со своими максимально аккуратными отклонениями от заданного курса и не смог.

Бывший гитарист группы «Центр» (конечно, не той, что с Гуфом, а той, что с Василием Шумовым) в статье для «Специального радио» пытался убедить читателя: мол, многим музыкантам чисто физиологически требуется существовать в режиме тандема; Маккартни без Леннона не вытянул, с Дэнни Лейном в Wings что-то там ещё дельное получалось, а так — нет пути вернее для гибели творческой единицы, чем самоизоляция. Но такое утверждение отметает нюансы, а сам пример выглядит неудачней некуда: музыкант без точек опоры — всё равно что эстетика без контекста (если, конечно, верить тем культурологическим веяниям, где всё есть контекст), однако дело даже не в этих точках, а в возможности или невозможности безболезненно от них оттолкнуться. Иным творцам со временем становится нормально самим по себе, иным действительно нужны постоянная узда или подспорье; как видится спустя полвека после старта самостоятельной карьеры Маккартни, стремление к стандартным коллаборациям скорее занижало его возможность развернуться, подобно тому, как занижается шанс за пешкой в составе хулиганской ватаги разглядеть самостоятельную личность. Даже в приснопамятной компании Юса из Killing Joke этот человек аналоговой эпохи был больше соглядатаем, чем мозгом — а единичный сильнейший порыв случился с ним по дороге в деревню, в глушь.

***

Рубеж семидесятых и восьмидесятых стал для постбитловского Маккартни, кажется, первым и единственным временем настолько сильной неразберихи: группы Wings на фоне последних коммерческих провалов то ли уже не было, то ли она ещё была (окончательно Wings разойдутся после убийства Леннона и, по официальной трактовке, развившегося в связи с этим у Пола страха выступать на публике), к тому же на подходе был скандал с запрещёнкой в токийском аэропорту — в общем, такой себе момент. Учитывая последний факт, занятно, что записанный тогда альбом McCartney II звучит как нечто с оглядкой скорее в сторону Японии: слишком, с позволения сказать, гаджетовая и странноватая для диско или зарождающегося синтпопа музыка. В 1980 году тандем человека и технологии в исполнении живой легенды былых времён вообще выглядел куда страннее, чем тандем человека и человека; как и нил-янговский Trans, McCartney II мало кто понял и воспринял серьёзней, чем просто курьёзный эксперимент. Думается, сегодня хороший момент дать ему ещё один шанс — во-первых, потому что у автора пластинки день рождения, да и очень уж в унисон она шумящему сейчас в медиапространстве альбому Kate NV.

Давненько вы меня не видели, но я очень сильно соскучился что по каналу, что по всяческим писаниям на тему музыки. Обещать ничего не берусь (сколько вы таковых обещаний здесь уже видели, дорогие читатели), но прямо сейчас вот вам пара путевых заметок о прослушанном и прочитанном.

1. Не буду притворяться, что мне хоть сколько-нибудь интересна жизнедеятельность выпустившей сегодня альбом Тейлор Свифт, равно как и резидентки Hyperdub Джесси Ланцы — но хочется обратить внимание на то, как подоплёку записи последней доходчиво объясняет в свежевышедшем тексте на «Афише-Daily» Артём Макарский; я лично не понимаю, за что там уху зацепиться — но это, пожалуй, не более чем проблема собственного восприятия: у Ланцы что на предыдущем альбоме Oh No (о котором там же писали Николай Овчинников и Олег Соболев), что сейчас выходит тот вид поп-музыки, который парадоксальным образом оказывается на обочине эпохи — с выведенной на первый план личной драмой современной женщины, которая пытается найти гармонию в безграничном пространстве города, отношениях и самой себе; возможно, проблема в чрезмерной зашифрованности этого послания, в том, что это скорее история человека, через тернии идущего к решению своих проблем, чем манифест с шаблонными рецептами выхода из тупика: не самая громкая что по месседжу, что по художественным средствам музыка — но насколько теснее круг способных принять её в качестве своей, настолько же ценнее к ней в этом круге относятся. По тексту Артёма это наглядно видно.

2. Сам же я, проверив с утра обновления в личной ленте Bandcamp за последний месяц, обнаружил вышедший недели две назад альбом исполнительницы из Химок Татьяны; фамилия её мне неизвестна, но известны (ну как сказать известны) её псевдонимы: первым был «Мёртвые руки», дальше были «Лошадка» и «Тююн боот»; кажется, теперь все эти проекты существуют как-то параллельно, а недавно прибавлением в копилку вселенской путаницы обнаружился ещё один, под названием «Земля». На новом релизе «Земли» есть реворк песни 2017 года «Возвращение», изначально относившейся к дискографии «Лошадки» — и неудивительно, что оба проекта звучат очень родственно. Впрочем, вся музыка Татьяны как будто примерно о том же — аутсайдерская синтезаторная тоска, в результате гормонального сбоя вдруг начавшая вместо напрашивающегося Джейми Стюарта отсылать к Янке Дягилевой — но, как и в истории с Ланцей, есть неочевидные нюансы: в аннотации к новой работе Татьяна пишет, что песни могут показаться обусловленными перепадами настроения, но на самом деле посвящены они одному и тому же вопросу, одновременно личному и вечному: невозможности героини испытывать влюблённость, но описанной не в качестве трагедии, а в качестве данности. Музыку химчанки в отрыве от содержания даже хочется назвать уютной, несмотря на нарочитую угловатость и неправильность вплоть до впадения в совсем уж фрутилупс-поп, а местами аж зубодробительность: при всём этом вещи вроде полузаглавной «Растёт земля» вполне могли бы оказаться в дискографиях певиц Kedr Livanskiy или «Ушко» (среди ранних опытов уж точно) — но, понятное дело, здесь лучше вести разговор о самостоятельном явлении.

https://zzemlya.bandcamp.com/album/--3