В Лейпциге я испытал чувство, которое отныне называю «берлинским синдромом» — когда ты после столицы-помойки первым долгом отмечаешь чистоту улиц в других городах Германии. На самом деле, она вовсе не идеальна и в городе ярмарок и музыки, и местные наверняка тоже злятся, что стало хуже и грязнее, но ведь все и вправду познается в сравнении. Как и во многих других немецких городах, автором архитектурного генплана Лейпцига можно считать историю, вернее — войну и ее последствия в виде социализма. Лейпциг был, конечно, сильно разрушен бомбами. Многое восстановлено, но цельных ансамблей больше нет. Нет мест, где можно на секунду забыться какой-то эпохой: красивых зданий прошлых веков в историческом центре немало, но сверху или на заднем плане непременно маячит какая-нибудь мстительная гэдээровская страхолюдина. Или победоносный «капром» местного пошиба — не сильно лучше. (Отличное новое здание Художественного музея внешне намеренно «скромничает» и деликатно вписано внутрь квартала — так что качество архитектуры понимаешь, лишь оказавшись внутри.) При этом Лейпциг, седьмой по количеству населения город Германии, кажется очень живым и динамичным. В гораздо большей степени, чем праздный, туристический и административно старший Дрезден, столица Саксонии, в которой бОльший по числу жителей Лейпциг — просто населенный пункт. Мой пробный «набег» на Лейпциг (вообще-то его зовут «Ляйпцих») оказался поездкой церковных сводов и композиторских подъездов. Под красными прожилками священной для истории музыки Церкви святого Фомы, где служил кантором и похоронен Иоганн Себастиан Бах, я сидел на «мотето» — пятничном концерте-богослужении, где за три евро тебя не только ненавязчиво наставляют на путь истинный и молят о мире во всем мире, но играет орган («тот самый», увы. не сохранился, этот — «имени Баха») и поет знаменитый хор мальчиков Thomanerchor (мальчикам не больше восемнадцати, а хору — целых восемьсот: что, скажите, еще нужно знать о переплетении бренности и вечности)… В Церкви же святого Николая своды буквально «заросли» бледно-зелеными, пастельными пальмами, ветвящимися прямо из колонн. И весь ее интерьер, созданный в конце XVIII века, кажется очень театральным, с «ложами» по бокам зала. А на улице, рядом, стоит монумент в виде колонны, «расцветшей» зеленоватым пучком сверху — это памятник мирной революции 1989 года в ГДР, которая началась именно с молитв в лейпцигской Церкви святого Николая и бескровно завершилась падением Берлинской стены. Значит, моления о мире не бессмысленны? Поверить, что ли, еще раз в это? Что до подъездов, то они, как и церкви, тоже очень разные, хотя и одного времени. И тоже породнены музыкой. Один — с парадной, какой-то суровой лестницей из темного дерева, ведет в квартиру, где жил последние свои годы и умер молодым, всего-то в тридцать семь, Феликс Мендельсон Бартольди. Во втором, светлом, уютная винтовая лестница ведет к комнатам, в которых жили Роберт и Клара Шуман. Тоже в 40-е годы позапрошлого века. В обеих квартирах специально рассказывают, чьи ноги поднимались по тем или другим ступенькам. Ганс Христиан Андерсен, Рихард Вагнер, Эдуард Девриент, Ференц Лист, Гектор Берлиоз… Бах, конечно, в то время уже сто лет как не мог прийти, но дух его и там, и там постоянно витал. Кстати, Вагнер же родился в Лейпциге. Мемориальная доска, обозначающая место его рождения, сегодня висит на отвратительного вида огромном торговом центре. И по лестнице к Вагнеру не подняться. Но в этом случае война и коммунисты не при чем — дом был снесен еще в 1886 году…
#leipzig #лейпциг #deutschland

В музее «Дом Мендельсона» в Лейпциге есть один восхитительный аттракцион. Музей вообще придуман отменно. На втором этаже воссоздана обстановка квартиры где композитор жил с семьей последние годы и где умер у себя в кабинете от инсульта 4 ноября 1847 года. Там высокие потолки, анфилада комнат, строгая мемориальная атмосфера — кажется, даже воздуху возбраняется движение. Хотя есть и остроумные мелочи — вроде поясняющих надписей, установленных, точно страницы с нотами, на пюпитрах… А вот на первом этаже — всякие современные экспозиционные выдумки. Вроде застекленного шкафа, на котором экспонаты на полочках отправлены в вечное путешествие по кругу — слово кабинки на колесе обозрения. Но самое изумительное — это комната с виртуальным оркестром. В ней установлены вертикальные звуковые колонки, а посетителя приглашают встать за пульт… и продирижировать оркестром. Дирижерская палочка уже приготовлена. На экране — сложно устроенное «меню». Сначала нужно выбрать произведение Мендельсона, которое вы хотите исполнить и услышать (кстати, все записи сделаны знаменитым оркестром лейпцигского Гевандхауса). Потом — тип акустики зала, который вы себе воображаете (церковь, музыкальный салон, концертный зал) и тип инструментов оркестра — исторические или современные. Можно задать скорость исполнения, от очень медленной до очень быстрой. И плотность интерфейса на колонках, каждая из которых представляет одну из групп инструментов оркестра. Кстати, каждую группу можно отключать или включать — например, заставить работать только первые скрипки. Или только французский рожок — но тогда будете слушать в основном тишину. Да, еще можно менять цвет и интенсивность освещения в зале. Впрочем, можно приступать и сразу — нажимаешь кнопку «play» и начинаешь махать палочкой. Красный курсор будет бежать по компьютерной партитуре, и страницы перелистываются, конечно, сами. Если вам надоест придуриваться, появится предупредительная надпись — «продолжить без дирижера?» — ответив «да», можно предаться ребячеству: переключать все опции прямо по ходу исполнения. К счастью, виртуальный оркестр не бунтует и не устает. Чистая, беспримесная радость — «развинтить» тайну на мелкие детали.
#leipzig #лейпциг

Музей Роберта и Клары Шуман в Лейпциге, открытый в квартире, где они жили четыре года после свадьбы, в 1840-44 годах, почти весь — интерактивный, цифровой, фантазийный. И это, как минимум, честно — кроме самой планировки пространства, в доме почти ничего не сохранилось. Чем расставлять по комнатам подложную «мебель того времени», лучше придумать что-то занятное. Например, зал про гастроли, где показывают смешной мультик про путешествие четы Шуманов в Санкт-Петербург и Москву. Или целый зал, объясняющий детям всех возрастов, как великая музыка складывается в том числе и из звуковой среды повседневной жизни: под потолком развешаны предметы быта — кофемолка, фарфоровая посуда, стоптанные туфли, лампочка и т.д., и если встать под ними, на выделенные на полу кружкИ, то каждый из объектов «зазвучит». В соседней комнате — уже рефлексия для взрослых: рояль-муляж с особыми выемками, каждая из которых посвящена какому-то аспекту семейной жизни. Вообще, в целом музей посвящен теме «творческой семьи» — как это сложно, когда два выдающихся художника и профессионала, в данном случае, два музыканта, живут вместе. (Как известно, Шуман закончил свою жизнь в доме скорби, а Клара, родившая ему восемь детей, пережила мужа на сорок лет.) С идеями феминизма и равноправия соваться в семейную историю середины XIX века сложно, хотя и модно, но в этом лейпцигском музее справились с проблемой довольно деликатно. И я, скажем, про Клару Шуман к своему удовольствию узнал гораздо больше, чем про Роберта. Самый, пожалуй, запомнившийся экспонат — это слепок ее руки. В отличие от обычного музейного правила, его не запрещают, а приглашают потрогать. Потому что эта рука — интерактивный музыкальный инструмент. Он работает от прикосновений: тронешь холодные пальцы — зазвучат отдельные ноты, погладишь руку — ноты сложатся в звуковой ряд, и так далее. Тактильный опыт, надо сказать, особого свойства, почти мистического. Что-то вроде физического контакта сквозь время. Собственно говоря, музеи и должны к этому стремиться.
#leipzig #лецпциг #robertschumann #claraschumann

Новое здание Музея изобразительных искусств в Лейпциге построено в 2004 году по проекту берлинского архитектурного бюро Hufnagel/Pütz/Rafaelian. Снаружи оно выглядит как массивный стеклянный куб, спрятанный внутри одного из кварталов в центре города. Однако обманчивая внешняя «скромность» скрывает сложную внутреннюю композицию объемов — атриумы, балконы, закрытые лестницы и несколько отдельных «блоков» выставочных залов. Материалы — стекло, «живой» бетон, дерево. Открытость городу и свету, с одной стороны, и особые «укрытия» для личного, непосредственного контакта с искусством — с другой. В «прихожей», куда попадаешь прямо с улицы, еще до кассового зала, стоит скульптура Макса Клингера «Бетховен» из разных видов мрамора с деталями из меди и оникса. Композитор похож на античного бога, сидящего на троне. Все правильно. Лейпциг — город музыки, а собрание работ Клингера — главное достояние музея, не в обиду Лукасу Кранаху старшему, Франсу Хальсу, импрессионистам и любимому Каспару Давиду Фридриху будет сказано.
#leipzig #лейпциг

Несколько дней прошло, а я все думаю про «Евгения Онегина» в Лейпциге. Думая, еще и напеваю, конечно — к счастью этого никто не слышит, потому что ни слуха, ни голоса у меня нет. Но от культурного кода никуда не деться, да я, собственно говоря, и не собираюсь деваться, он меня вполне устраивает… Рецензировать режиссуру Василия Бархатова сейчас уже негде и незачем, потому что эта седьмая версия постановки — мы с ним вместе считали, загибая пальцы, — а первая была еще больше десяти лет в Национальной Литовской опере в Вильнюсе. В таких случаях обсуждают только оркестр и солистов, потому что они каждый раз разные. Но вот тут как раз я тихо пасую специалистам — от знаменитого оркестра Гевандхауса я теоретически ожидал большего. От солистов Лейпцигской оперы ничего и не ожидал. Все, в сущности, были на высоте, но каждый — на своей. А вот то, что я смотрел на сцену с непроходящими интересом и радостью — обязан здесь засвидетельствовать. Очень занятно Бархатов все это сочинил. И народ никогда на моей памяти не играл такой важной роли в «Евгении Онегине» — вот девицы-красавицы, ждущие объяснения Татьяны с Онегиным и переживающие за нее; вот разношерстная публика на зимних уличных катаниях на санях с горки, перед которыми зачем-то «выделывается» смешной увалень Ленский; наконец, две толпы «секундантов», явившиеся на стрелку Онегина с Ленским — какая там дуэль, хотели выяснить отношения, но случилась русская драка, стенка на стенку, и Ленский просто упал, да так неудачно, что разбился насмерть… И отлично придуманные две последние картины. Фуршет на вокзале в честь прибытия почетных гостей, где потрепанный Онегин с чемоданом вдруг видит старых знакомых из «элиты», но его, простого пассажира, не хотят пускать к богачам, и он просто перепрыгивает через заграждения. Гремин, под «любви все возрасты покорны…» накладывающий в тарелку тарталетки, потом хватающий Онегина за грудки в качестве предупреждения — и он же, маячащий в глубине зала ожидания во время финального объяснения жены с бывшим соседом. Муж совсем не боится, что именно решит Татьяна, а просто ждет, когда она наконец произнесет то, что должна сказать, и поедет с ним дальше. И «позор-тоска» онегинские никого не волнуют — люди с вещами торопятся к своим поездам… Умный юмор всегда на пользу «нашему всему». Он нам свыше дан. Я даже иногда подозреваю, что именно он — замена счастию.
#opera #leipzig