Я как старая рабочая лошадь, как мне иногда кажется — раз был в театре, нужно что-то написать. Тем более — премьера, «Адриана Лекуврер» в Софийской опере. Вообще, я очень не люблю разговоров в духе «ну, закроешь глаза, и будешь слушать музыку…» — хотя в данном случае это было бы обоснованно: я слушал самую знаменитую оперу Франческо Чилеа первый раз в жизни. Но все-таки ради «закрыть глаза» в музыкальный театр есть резонтходить только если на сцене первоклассный состав солистов, а в яме — великий оркестр. Ни того, ни другого в Софийской опере нет. Хотя, с другой стороны, оркестр здесь неплохой, и хорошие голоса есть — да и как не быть хорошим голосам в Болгарии-то, даже если лучшие из них издавна «похищаются» европейскими театрами побогаче. И все-таки главная проблема Софийской оперы, как мне кажется, не в очевидном недофинансировании, а в комически старомодной режиссуре. (Ну, еще в необходимости обновить, так сказать, материально-техническую базу, сделать ремонт — но это про любой театр в Болгарии можно сказать.) И «Адриана Лекуврер» — очередное тому подтверждение. Уж лучше бы, думаешь, встали бы просто лицом к залу и спели в концертном исполнении. Сюжет у «Адрианы Лекуврер» и без того запутанный донельзя, даже по меркам глуповатых оперных либретто, но здесь из-за всех этих хождений туда-сюда в «исторических» костюмах и париках, заламываний рук, перестановок бутафорских колонн и перевешиваний тяжелых бархатных (или якобы бархатных) портьер из одного угла сцены в другой, вообще ничего не понятно. Как будто специально решили еще больше нас запутать псевдо-историческим антуражем. Это уже даже не архаика, а вообще Бог знает что. Головотяпство со взломом, вот что это такое.
#sofia #theatrediary #opera

ПЕРЕД НЕСЧАСТЬЕМ
«Ариадна на Наксосе» Штрауса
Гамбургская Опера, музыкальный руководители дирижер — Кент Нагано
постановка и сценография — Дмитрий Черняков
——————————
Первый оперный режиссер мира, Митя Черняков в своей профессии был рожден, чтоб сказку сделать былью. Не в том пугающем смысле, что утопическим идеям нужно насильно подчинить людей. А в том, что с помощью музыки и поющих актеров (ну, или играющих певцов — но только если хорошо, осознанно и убедительно играюших!) можно рассказать захватывающие воображение и эмоции современного человека истории. Что запутанные, странные и часто просто дурацкие сказки, называемые оперными либретто, которые большинство людей терпит только ради прекрасной музыки — нет, есть, конечно, упрямое и настырное меньшинство, которое настаивает, что нужно ставить все, как написано, а иначе расстрел, но черт бы с ними — можно так перепридумать, что и не снилось нашим мудрецам, то есть блюстителям актуальности, документальности и прочих добродетелей. Даже если все знаешь про Гуго фон Гофмансталя, про историю, причины и контекст появления оперы Рихарда Штрауса «Ариадна на Наксосе», читая либретто, поневоле обывательски восклицаешь «ну что за бред собачий!» Ну, хорошо, соединение комического и трагического — дело почтенное, но где античный миф, а где Мольер, где комедия дель арте, а где пустынный скалистый остров, на котором мается Ариадна, и вообще при чем тут я? Все мы, оказывается, при чем. В новом спектакле Гамбургской Оперы Черняков разрывает во времени комический пролог и мистическо-игривое основное действие. До самого конца спектакля кажется, что он ставит в деталях продуманную историю о беззаботном «обществе карнавала», собравшемся на серебряную свадьбу почтенной пары, Ариадны и Тезея, но где был бал, там гроб стоит — Тезея хватает удар, он умирает посреди глуповатого веселья, вдова едва не сходит (то есть просто-таки сходит) с ума от горя, ее родственники и подружки, будто больничные клоуны, чего только ни придумывают, чтобы вынуть ее из черноты и вернуть к жизни, и дурачатся, и поют и пляшут; и в конце концов им это удается — можно сказать, при участии покойного, вернее, с помощью оставшихся черновиков его сочинений… Хорошая история о неизбежных личных потерях, о вынужденном примирении с ними, о невозможности разделить боль чужих утрат. Но тут наступает фантастический черняковский финал, в котором драма личного опустошения превращается в крушение мира. Богатый дом, в котором разворачивалось действие семейной драмы, словно отрывается от фундамента, как-то скручивается, заворачивается, и тяжело кружится, «съедая» своих обитателей. Последний раз мы, будто с улицы, видим их, тревожно выглядывающих из окон — хочется написать «из-за кремовых штор», потому что титр над сценой напоминает нам, что опера написана перед Первой мировой, что всему укладу жизни, со всеми ее радостями и потерями и независимо от них, очень скоро придет конец. И это относится не только к «Ариадне на Наксосе», но и к «Электре», и к «Саломее» — ранее поставленным в Гамбургской Опере Черняковым, частям его «трилогии Штрауса», трем «женским историям», объединенным не только именем автора, но и идентичной планировкой сценических пространств. Эти «семейные драмы в гостиной», все вместе, кончаются глобальной катастрофой, которой оказывается война, отменяющая ценность и важность одиночных страданий… И в таком смысле гамбургская «трилогия Штрауса» сама оказывается частью режиссерской «военной» гипер-трилогии, вместе с «Войной и миром» Прокофьева в Мюнхенской опере (2023) и диптихом об Ифигении на фестивале в Экс-ан-Провансе (2024). Три с лишним года назад, когда гамбургский цикл только начинался, никто ничего не ведал, и жизни наши еще не казались такими маленькими…
#opera #hamburg

https://www.staatsoper-hamburg.de/de/spielplan/stueck.php?AuffNr=221553

Вчера совершили набег из Берлина на Гамбург: туда машину вела моя подруга, обратно, сквозь туманную апрельскую ночь, уже я. Шестьсот километров вышло на круг. Поехали ради «Электры» Чернякова в Гамбургской опере. На пути туда — хохотали над своей непоседливостью, обратно — хвалили себя: как хорошо, что поехали. Я видел спектакль на премьере, это был почти конец прошлой жизни — ноябрь двадцать первого. Был переполненный зал, на треть, кажется, состоявший из русских. Обратно я по протекции моего друга летел из Гамбурга бизнес-джетом одного олигарха, с которым до этого был в ссоре. Мне тогда нужно было срочно в Москву, принципиальность моя оказалась постыдно хрупкой, зато в два часа ночи я уже засыпал дома в Кузьминках. Сегодня я заснул тоже в два ночи, в Берлине, олигарх теперь на родине под подпиской о невыезде, его империя разрушена, а за тот полет и разговор на высоте десять тысяч метров я ему благодарен, сумы же и тюрьмы не желаю никому на свете. (Нет, кое-кому все же желаю, если честно, но не о них речь.) С тех пор все или почти все поменялось. Вот и «Электра» вскоре уходит из репертуара, вчера был один из последних показов — но, напоследок, с премьерным составом. Менеджмент Гамбурской оперы, видимо совсем никудышний — зал был заполнен меньше чем наполовину. Как такое возможно в самом богатом, очень культурном и туристическом городе в Германии, отказываюсь понимать. Про спектакль много написано — по то, как удачно режиссер «прописал» античную драму в богатой буржуазной квартире, как превратил мифологический сюжет в психоаналитическую семейную драму, про саму Электру, которая пережила в детстве насилие, вывернувшее и ее сознание, и ее сексуальность, про Ореста, который здесь оказался серийным женоубийцей, выдающим себя за родственника своих жертв, и про то, как «подошел» жанр современного триллера музыке Рихарда Штрауса. (Оркестр под управлением хрупкой Ани Бильмайер был на высоте — тут я лишнего на себя не беру, просто ссылаюсь на мнение моей подруги, опытного музыканта с консерваторским бэкграундом.) Собственно говоря, я затеял этот пост, чтобы высказать свое восхищение актерской работой Виолетты Урманы в роли Клитемнестры. Певица она прекрасная, это и в энциклопедиях написано. Но вот что значит «работа режиссера и солистки над ролью» — завтрак этой бывшей номенклатурной дамы, нелепо носящей старый (хочется добавить — советский) орден на вишневого цвета домашнем халате, просто маленький шедевр. Как она ест яйцо, как сыпет сахар в чай, как взбивает привычным жестом уже поредевшие от старости волосы — и еще множество деталей, оттеняющих страх, распад и отчаяние Клитемнестры, огромной живой руины своего и своей семьи благополучного прошлого. Вот уж «брави» так «брави»!
#opera #hamburg

Несколько дней прошло, а я все думаю про «Евгения Онегина» в Лейпциге. Думая, еще и напеваю, конечно — к счастью этого никто не слышит, потому что ни слуха, ни голоса у меня нет. Но от культурного кода никуда не деться, да я, собственно говоря, и не собираюсь деваться, он меня вполне устраивает… Рецензировать режиссуру Василия Бархатова сейчас уже негде и незачем, потому что эта седьмая версия постановки — мы с ним вместе считали, загибая пальцы, — а первая была еще больше десяти лет в Национальной Литовской опере в Вильнюсе. В таких случаях обсуждают только оркестр и солистов, потому что они каждый раз разные. Но вот тут как раз я тихо пасую специалистам — от знаменитого оркестра Гевандхауса я теоретически ожидал большего. От солистов Лейпцигской оперы ничего и не ожидал. Все, в сущности, были на высоте, но каждый — на своей. А вот то, что я смотрел на сцену с непроходящими интересом и радостью — обязан здесь засвидетельствовать. Очень занятно Бархатов все это сочинил. И народ никогда на моей памяти не играл такой важной роли в «Евгении Онегине» — вот девицы-красавицы, ждущие объяснения Татьяны с Онегиным и переживающие за нее; вот разношерстная публика на зимних уличных катаниях на санях с горки, перед которыми зачем-то «выделывается» смешной увалень Ленский; наконец, две толпы «секундантов», явившиеся на стрелку Онегина с Ленским — какая там дуэль, хотели выяснить отношения, но случилась русская драка, стенка на стенку, и Ленский просто упал, да так неудачно, что разбился насмерть… И отлично придуманные две последние картины. Фуршет на вокзале в честь прибытия почетных гостей, где потрепанный Онегин с чемоданом вдруг видит старых знакомых из «элиты», но его, простого пассажира, не хотят пускать к богачам, и он просто перепрыгивает через заграждения. Гремин, под «любви все возрасты покорны…» накладывающий в тарелку тарталетки, потом хватающий Онегина за грудки в качестве предупреждения — и он же, маячащий в глубине зала ожидания во время финального объяснения жены с бывшим соседом. Муж совсем не боится, что именно решит Татьяна, а просто ждет, когда она наконец произнесет то, что должна сказать, и поедет с ним дальше. И «позор-тоска» онегинские никого не волнуют — люди с вещами торопятся к своим поездам… Умный юмор всегда на пользу «нашему всему». Он нам свыше дан. Я даже иногда подозреваю, что именно он — замена счастию.
#opera #leipzig